buch_rus.html Р.С.Шиляева (Киров) Подданные Германии и Австро-Венгрии под надзором полиции в Вятской губернии (1914-1917 гг.) Тема депортации австро-германских подданных в период первой мировой войны в отечественной исторической науке практически не разработана, если не считать статьи С.Г.Нелиповича в Военно-историческом журнале 1, основанной на документах РГВИА. До последнего времени не рассматривалась эта проблема и в нашей местной истории. Из публикаций досоветского периода следует отметить неподписанную статью в Памятной книжке Вятской губернии на 1915 год 2, из неопубликованных заслуживает внимания памятная записка начальника губернии «О военнопленных», составленная не ранее 24 ноября 1914 г. 3 Частично коснулся данной темы В.Е.Мусихин при подготовке диссертации, изучая состояние промышленности и положение рабочего класса в Вятской губернии в годы первой мировой войны, и научный сотрудник ГАКО А.В.Колотов в сообщении, связанном с деятельностью Шведского Красного Креста в этот же период 4. Между тем, в региональных архивах, в том числе в ГАКО содержится обширный документальный материал, позволяющий исследовать тему в различных ее аспектах. Данное сообщение имеет целью затронуть главным образом один из них - организацию надзора полиции за интернированными в одном из регионов России - в Вятской губернии. Вначале необходимо сделать несколько пояснений. Во-первых, в течение 1914-1915 гг. в документах термин «военнопленные» применялся часто как в отношении взятых в плен во время боя, так и военнообязанных подданных воюющих с Россией держав призывного возраста, проживающих до объявления войны в Российской империи и задержанных по обстоятельствах военного времени. Сообщение относится только к последним, а термин «военнопленные» употребляется лишь в цитируемых документах. Далее, при определении числа водворенных в Вятскую губернию иностранных подданных необходимо иметь в виду, что различные списки и ведомости в зависимости от цели их составления дают разные цифры - одних военнопленных или с учетом членов их семей. Не следует забывать, что среди высланных в Вятскую губернию было также немало российских граждан, заподозренных в шпионаже в пользу враждебных государств, в их числе многие с немецкими фамилиями, такие, к примеру, как барон Карл Мантейфель. Следует помнить, что в архивных документах того периода довольно редко можно обнаружить сведения о национальности военнообязанных, несколько чаще указывается вероисповедание, а в большинстве случаев названо только подданство. Поэтому желающим выбрать информацию собственно о немцах потребуется сопоставление сведений из ряда источников. Еще в большей степени это требование относится к оценке фактов и событий, особенно по вопросам положения военнообязанных, отношения к ним местного населения и т.п. Такого рода документы, как правило, субъективны. В соответствии с циркулярными предписаниями Главного управления Генерального штаба от 25 июля и Министра внутренних дел от 26 июля 1914 г. (еще до вступления России в войну) германские и австрийские подданные, мужчины в возрасте от 18 до 45 лет, проживающие на территории России, были объявлены военнопленными и подлежали высылке во внутренние губернии страны. Семьям арестованных и высылаемых разрешалось следовать за своими главами. Штатным германским консулам предлагалось немедленно выехать за границу через Финляндию или Дальний Восток с установлением за ними до выезда самого строгого наблюдения. Для администрации Вятской губернии это означало прежде всего составление списков иностранных подданных, проживающих в ее пределах. Сделать это было легко, их оказалось совсем немного: 3 военнообязанных и 10 невоеннообязанных, в их числе 5 человек - в Сарапульском уезде, 4 - в г. Вятке и по 1 - в Елабужскм, Слободском, Уржумском и Яранском уездах (не считая женщин и детей) (Л.1-27; 8, л.1-10) 5. Один из военнообязанных, числящийся вице-фельдфебелем германской пехоты, служащий на Бондюжском химическом заводе Елабужского уезда инженер-механик Фридрих Бер, был арестован. От остальных отобрали подписки о невыезде, установили за ними наблюдение. Чуть позже подвергся высылке из Вятки владелец пивоваренного завода Карл Шнейдер, оказавшийся, по слухам, «подозрительным в смысле возможности занятия его военным шпионажем в пользу одной из иностранных держав, находящихся ныне в войне с Россией» - выслан сначала в уездный город Орлов, затем в село Верхошижемье Орловского уезда, откуда по прошению переведен в г. Слободской с подчинением гласному надзору полиции. С начала августа 1914 г. в Вятскую губернию начали поступать «неприятельские» подданные из С.-Петербурга, Москвы, Риги, Нижнего Новгорода, Казани, Самары, Уфы, из Витебской, Гродненской, Люблинской, Минской, Виленской, Ковенской, Варшавской и других губерний. Прибывали они в Вятку почти ежедневно, партиями от 20 до 300 человек, по проходным свидетельствам, пропускам, удостоверениям, открытым листам, в большинстве случаев под охраной полицейской стражи, по именным спискам. В соответствии с циркуляром МВД от 12 августа 1914 г. арестованные должны были следовать под стражей, за свой счет, по железной дороге в вагонах 3 класса или пароходом - 2 классом; в случае отказа ехать за свой счет - препровождаться этапным порядком, семьям высылаемых и арестованных разрешалось следовать за главой семьи. Первоначально все высланные направлялись в Вятку, город вскоре был переполнен. Тогда по согласованию с министром внутренних дел военнообязанных стали распределять более равномерно, по уездам - вначале в Слободском, Вятском, Глазовском, Котельничском и Орловском (где раньше закончилась мобилизация), а в остальных 6 уездах - позднее, чем и объясняется значительно меньшее число водворенных в южные уезды губернии, особенно в Нолинский, Уржумский, Елабужский и Яранский. С 1 ноября 1914 г. по распоряжению министра внутренних дел высылка военнообязанных в Вятскую губернию была запрещена. На бланке телеграммы, извещающей об этом, губернатор А.Г.Чернявский написал: «Отлично». Действительно, к концу ноября 1914 г. общее число военнообязанных австро-германских подданных в губернии составило 7388 чел. (Л.6) 6, на 1 августа 1915 г. оно возросло до 8163 чел. (Л.243, 245) 7, на 1 сентября 1915 г. насчитывалось 8579 чел. (Л.6) 8. В общем количестве «неприятельских» подданных со временем увеличивалась доля членов их семей. Так, в Слободском уезде на 30 сентября 1914 г. проживало 1423 военнообязанных и при них 143 члена их семей (10%), а на 1 октября 1915 г. соответственно 1108 и 666 чел. (более 50%) (Л.86, 509) 9. Время от времени циркуляры МВД разрешали выезд за границу некоторым категориям депортированных: необоснованно высланным, женщинам с детьми и признанным негодными к военной службе мужчинам, врачам и священникам. Но немногим, кроме славян, удалось воспользоваться этими разрешениями. Еще меньшее число высланных могло надеяться на выезд в Германию путем обмена на российских граждан, оказавшихся к моменту войны на территории Германии. Среди них бывший управляющий банком в Москве Вернер Фогель - отправлен в Петроград 16 октября 1916 г. для обмена на подполковника в отставке П.А.Самонова; фабрикант Эрих Дирихс - выехал в столицу в начале 1917 г. из села Зашижемского Орловского уезда в обмен на отставного надворного советника Н.Е.Румянцева, содержавшегося в Лейпциге. Впрочем, процедура сведений была длительной, и по документам не установлено, смогли ли воспользоваться представившимся случаем Отто Кирхнер, владелец фабрики календарей и переплетной в Петрограде, предназначавшийся к обмену на статского советника Белюстина, а также инженеры Карл и Густав Клеберы, проживавшие в Нолинском уезде. Депортированные в Вятскую губернию австрийские и особенно германские подданные отличались необычным разнообразием в профессиональном и имущественном отношении. К примеру, из проживавших в Орловском уезде на 23 октября 1914 г. 918 человек, 468 по определению пристава, были рабочие, то есть могли жить своим трудом; они распределялись по специальностям следующим образом: ернорабочие - 250; матросы и лоцманы - 51; землевладельцы - 28; и далее по убывающей: печники и каменщики, машинисты и пароходные штурманы, плотники, кочегары и истопники, кузнецы, токари по металлу, пильщики, сторожа, повара, лакеи, камердинеры (они тоже отнесены к рабочим) и еще лица неопределенных профессий - 33 чел. (Л.120-123) 9. Среди тех 450 человек, кто мог жить на свои средства, не меньшее разнообразие занятий: директора фабрик, инженеры, химики, парикмахеры, массажисты, артисты, мыловары, аптекари, бухгалтеры, врачи, каменных дел мастера, купцы, владельцы кондитерских и ресторанов, винокуры, пивовары, доверенные и служащие коммерческих банков, журналисты, корреспонденты (Л.61-64) 9. Похожее положение наблюдалось и в других уездах. При этом, естественно, совладельцы торговых домов в столице и бывшие управляющие столичных банков получали переводы по 1000 руб. единовременно, а неимущие жили на пособие от 8 до 14 руб. в месяц. В губернии оказалось несколько сотрудников германских консульств: исправляющий должность секретаря консульства в Киеве Отто Герольд, высланный из Киева же Фарнер, штатный консульский секретарь Альберт Палятт, а также секретарь, заведующий личным составом служащих Германского посольства Генрих Лимберт. Вопреки здравому смыслу из Петрограда был выслан в Вятку изобретатель пуленепробиваемой резины Я.П.Гусс, работавший на нужды русской армии. Жизнь интернированных в Вятской губернии была ограничена строгими рамками обязательных постановлений и предписаний губернатора. Уездным исправникам было предложено водворять военнослужащих в городе или уезде по своему усмотрению. В результате размещения их внутри губернии и уездов подчинялось скорее субъективным, чем объективным фактором и регулировалось приходящими из центра циркулярами и волей представителей местной власти, исходя из обстановки. Так, в Вятском уезде неимущие военнообязанные были водворены главным образом в прилегающих к городу селениях, а состоятельные отправлены в более отдаленные. Напротив, в Вятке, дано было понять, будут оставлены только имеющие средства могущие уделить что-либо из них для своих нуждающихся соотечественников. А после московского погрома в мае 1915 г. из Вятки срочно были высланы две сотни военнообязанных (исключая больных, обремененных семьями, имеющих работу) - в Елабугу, Малмыж, Уржум, Нолинск и слободу Кукарку Яранского уезда. Расселение объяснялось повышением недружелюбного отношения жителей города к немцам, вследствие военных неудач России в Германии. В то же году 18 ноября из Вятки были высланы почти все военнообязанные австрогерманцы, за исключением мастеровых и чернорабочих, и отправлены в местности, отстоящие в 35-50 верстах от линии железной дороги, в Яранский и Нолинский уезды. Летом 1915 г. глазовский и котельничский уездные исправники, ссылаясь на недостаток квартир в городе и растущую дороговизну, перевели в уезд всех военнообязанных, не имеющих занятия и нуждающихся в получении пособий. Лиц, заподозренных в шпионаже, заключали в тюрьму. А в случае отсутствия оснований к содержанию под стражей заключенных освобождали и выдворяли на жительство в северную почти необитаемую часть Слободского уезда. Чтобы обеспечить надзор за военнообязанными, их размещали в основном в наиболее крупных населенных пунктах уездов. Жили поднадзорные на частных квартирах. В гостиницах они могли остановиться только на короткое время, причем доступ в лучшие гостиницы им был запрещен, а в остальных они могли занимать не более 1/3 номеров. Плата за снимаемую квартиру составляла от 8-15 до 70 рублей в месяц в зависимости от места жительства и степени благоустройства. Пользуясь случаем, прижимистые крестьяне и торговцы запрашивали по 25 рублей в месяц за квартиру, которая в обычное время едва ли давала бы им по 5 рублей. А нуждающиеся городские жители порой сдавали единственную жилую комнату и ютились со своим многочисленным семейством в кухне. Высочайшим указом от 22 мая 1915 г. была воспрещена «неприятельским» подданным, проживающим в России, выдача по банковским вкладам и счетам без разрешения губернатора более 500 рублей в месяц. А обязательное постановление губернатора от 27 августа 1915 г. запрещало военнообязанным в Вятке и уездных городах покупать ранее 10 часов утра продаваемые на базарах пищевые продукты. Все военнообязанные были подчинены строгому гласному надзору полиции, с момента приезда устанавливалось наблюдение за их образом жизни и поведением. С этой целью была учреждена новая должность полицейского надзирателя по надзору за военнопленными, для них составлена специальная инструкция. Военнообязанным не позволялось без особого каждый раз разрешения соответствующего полицейского чина отлучаться из места жительства; воспрещалось собираться группами на улицах и в домах или толпами отлучаться за черту селения, в котором они водворены. Вся корреспонденция, отправляемая ими, должна была писаться исключительно на русском языке (по последующему распоряжению, с начала 1915 г. - только на открытке) и подлежала просмотру военными цензорами. Обязательным постановлением губернатора воспрещалось пользоваться чужими адресами для переписки. Кроме того, военнообязанным было почти с самого начала воспрещено посещать клубы и катки, а также кататься на лыжах. Губернатор А.Н.Чернявский пока не запрещал посещение военнообязанными театра и кинематографа, исходя из того, что в театр они почти не ходят, а посещение кино осложнений не вызывает, но приказал полицмейстеру «неукоснительно следить за тем, чтобы все, что могло бы так или иначе бросаться публике в глаза в отношении военнообязанных, немедленно было устраняемо». Впрочем, некоторые ограничения были сделаны и здесь: в первые ряды и ложи подданные враждебных государств не допускались. А позднее, 16 января 1916 г., губернатором Н.А.Рудневым было запрещено не только посещение ими театров, клубов и кинематографа, цирка и других общественных и увеселительных заведений, но и разговоры на улице и в общественных местах на немецком языке. Пресекалось общение военнообязанных не только с офицерами или нижними чинами русской армии и с женами находившихся на фронте русских солдат, но и вообще с местными жителями. Начальниц гимназии особо просили предупреждать своих воспитанниц о недопустимости прогулок и знакомства с военнообязанными германскими подданными, так как это может иметь «роковые для них последствия». И действительно, были случаи, когда замеченных в общении с немцами учениц исключали из гимназии. После московского погрома в мае 1915 г. германским подданным было запрещено отлучаться из квартир позднее 9 часов вечера «во избежание активных против них выступлений» и разгуливание немцам без надобности по улицам и окраинам г. Вятки. В Орловском уезде по предписанию исправника каждому военнообязанному выдали ярлык с номером, под которым он значился в списке, и обязали носить ярлыки на груди «для облегчения регистрации». Такой порядок, по мнению исправника, был крайне удобен и целесообразен для всех не имеющих документов, а особенно для тех, кто находился на работах партиями и не мог объясняться по-русски. Но военнообязанные не оценили нововведения. Министр внутренних дел счел такое распоряжение недопустимым, и оно было отменено. Вынужденным переселенцам приходилось привыкать к новым обстоятельствам. Было это нелегко, как свидетельствуют изъятые военной цензурой письма, хранившиеся в архиве. Многие смирялись со своим положением. Вольдемар Вин из Орловского уезда писал: «Не следовало быть войне, но раз она вспыхнула, то нечего нам рассуждать. Ведь мы маленькие люди, и нас никто никогда не спросит, правильно ли это или нет. Теперь остается одно, как Пушкин говорит: «Терпи, казак, атаманом будешь» (Л.61) 10. Другие жаловались: «Никто за нас не хлопочет, не старается... Начальству все равно, на нас не обращает внимания, ... ничего нам не дает... Только что мы здесь уже устроились, привыкли и получаем письма от Вас, должны выехать дальше, на новое место, где опять ничего не будет... Люди нас не жалеют и ни в чем не помогают... Если найдешь работу, то нужно просить разрешение у полиции и для того, чтобы разрешили, нужно половину отдать полиции. За тяжелую работу получаем 5 коп. в день и плохую пищу. Теперь работы нет, и все дорого (1 фунт хлеба стоит 7 коп.). Я думаю, они хотят, чтобы мы погибли...» (Л.60) 10. Автору этого письма за подписью OW из слободы Кукарки вторит Герберт Бакке из Котельничского уезда: «Слишком из тяжело в русском плену... Обращение отвратительное и ниже всякой критики», и прибавляет: «Не к чести служит России, что она даже больных ссылает в Сибирь» (Л.63-65) 10. Котц из Елабуги возмущался и протестовал: «Вчера нас предупредили, что мы должны покинуть город в 24 часа и переселиться в деревню. Что это значит, вам, наверное, известно. Жить с мужиками в домах, необитаемых для человека, который жил 15 лет в Париже, возмутительно и невозможно. Наконец, условия жизни: запрещение читать русские газеты и т.д. ...» (Л.103) 11. Курт Вольдемар Бониц, проживавший в Кукарке, настроен более решительно: «Мой отец от несправедливого и свинского обращения так состарился, что я наверно должен взять его предприятия в свои руки, также отомстить его врагам, что я в моей жизни успею сделать» (Отец его, по отзыву Боница, русский подданный, как член «немецкого флотского союза», был арестован, провел 6 месяцев в предварительном заключении, после чего сослан из Либавы в Серноводстк, около Самары). (Л.66-68) 10. Некоторые выражали протест в разных формах сообразно своему характеру и положению в обществе. Бывший директор Петроградского банка Генрих Рауперт, к примеру, вместо обязательной явки в городское полицейское управление два раза в неделю появлялся там дважды, 10 октября и 10 ноября, а на предъявленные в январе 1916 г. помощником пристава требования « в самой непринужденной и величественной форме ответил, что все объявленные законоположения до него не относятся, он не простой человек» (Л.60-62) 12. А Анатолий Швен во время очередной высылки соотечественников из Вятки в июне 1915 г. «надел на ноги старые деревенские лапти и расхаживал в них по улицам, со смехом говорил, что его высылают отсюда в деревню и потому он приучает себя к деревенской жизни» (Л.172) 13. Ганс Мейснер писал жене 19 октября 1914 г.: «От меня потребовали в полиции, чтобы я дал подписку, что буду писать только по-русски и все письма буду предъявлять полиции, и когда я отказался, на меня заревели; но я сказал: «Тише, я не собака». Тогда хотели меня выслать в деревню, и только той женщине, у которой я работаю, и трехрублевой бумажке я обязан, что я и поныне в Глазове». В письме от 17 марта 1915 г. он заявлял: «Вся заграница возмущается позорному обращению с нами; надеемся, что вскоре будет лучше. После праздников я не буду больше делать солдатских сапог для такого народа. Лучше в деревню и умереть с голоду» (Л.31-59) 10. А в письме Георга Гейланда из села Вахрушевского Слободского уезда вопреки всем обстоятельствам звучит надежда: «Говорят, что Германия скоро перестанет существовать, и что там разными жестокостями вымещают на пленных свою злобу, что им выкалывают глаза и т.д. Но я и все добрые немцы думают иначе. Что касается окончательной гибели Германии, то это можно допустить только тогда, когда весь мир примется за нее... Но несмотря на все, я не хотел бы принадлежать к какой-либо другой национальности» (Л.70, 71) 10. В то же время многие немцы пытались получить российское подданство и таким образом избежать преследований. Но процедура принятия подданства с началом войны усложнилось, ходатайства рассматривались весьма придирчиво и удовлетворялись чрезвычайно редко. Один из главных моментов, на который обращалось особое внимание наряду с благонадежностью, - «степень трудоспособности и материальной обеспеченности» просителя, «дабы он не явился затем одним лишь бременем для государства». В случае, если не было легальных оснований для выезда за границу, кое-кто использовал другие способы. Капитан артиллерии германской службы барон Карл Гакке, арестованный в Риге после открытия военных действий и высланный в Вятке, весной 1915 г. попытался бежать в Германию, добрался до Архангельска, чтобы сесть на норвежский пароход, но попытка не удалась, и он вернулся в Вятку. А в мае того же года, узнав, что некий Вальтер Фиро, меховщик, получил разрешение на выезд за границу по болезни, купил у него выездные документы, покинул Вятку и, по слухам, ходившим среди военнообязанных в начале 1916 г., воевал на русском фронте и за боевые заслуги был произведен в полковники. После февральской революции 1917 г. положение австро-германских военнообязанных не изменилось. Майская амнистия для политических заключенных на них распространялась. Из документов РГВИА следует, что в 1917 г. ни один высланный законным образом не покинул России. В г. Вятке к этому времени зафиксировано 32 австро-германских подданных, снимающих квартиры. Брест-Литовский мирный договор 3 марта 1918 г. заложил правовую основу для освобождения интернированных, но вплоть до осени 1918 г., как свидетельствуют изыскания немецких историков, ни Германия, ни Россия не спешили выполнять достигнутые договоренности, согласно которым депортированные немцы германского, австро-вергерского и российского подданства должны были вернуться на прежнее место жительства или выехать беспрепятственно в Германию. А после революции в Германии Брест-Литовский договор был аннулирован, и процесс затянулся на несколько лет. Примечания Нелипович С.Г. Репрессии против подданных «Центральных держав»: Депортации в России 1914-1918 гг. // Военно-исторический журнал. - 1996. - № 6. - С.32-42. О порядке содержания военнопленных в Вятской губернии: Памятная книжка Вятской губернии на 1915 г. - С.109-111. ГАКО. Ф. 582. Оп. 191. Д. 155. Лл.7-12. Колотов А.В. О деятельности Шведского Красного Креста в Вятской губернии в годы первой мировой войны // Шведы и русский Север: Историко-культурные связи. Материалы международного научного симпозиума. - Киров, 1997. - С.240-247. Государственый архив Кировской области (ГАКО). Ф. 582. Оп. 191. Д. 49. Там же. - Д.155. Там же. - Д. 33 Там же. - Оп. 192б. - Д.2 Там же. - Д. 108. Там же. - Д. 47. Там же. - Ф. 714. Оп. 1. Д. 1369. Там же. - Д. 1311. Там же. - Д. 1273.